Суббота, 24 июня 2017 18 +   Подписка на обновления  RSS  Письмо редактору

День Победы на аппарате искусственного дыхания

12 мая 2017

Крым.Реалии, США© РИА Новости, Владимир Астапкович | Перейти в фотобанкДень Победы на аппарате искусственного дыханияО войне 1939-1945

Любая война умирает тогда, когда похоронен последний солдат. И после этого память о войне можно поддерживать разве что на аппарате искусственного дыхания.

11.05.2017694423TweetПавел Казарин

Аннексия Крыма лишь замедлила его десоветизацию, но не отменила. Рано или поздно крымчане поймут, что День Победы — это не «можем повторить», а «никогда больше».

Есть два способа снимать войну. Первый — с развевающимися знаменами, громкими речами и рафинированным героизмом. Второй — с грязью, кровью и без дистиллированного пафоса. Способность общества честно рассуждать о самом себе напрямую зависит от того, способно ли оно применять второй метод для описания собственной истории.

В качестве примера можете взять любой российский фильм о событиях Второй мировой войны. Вне зависимости от года выпуска это будет классический эпос: история про битву абсолютного света с не менее абсолютной тьмой. В роли полутонов могут выступать лишь отдельные персонажи. Скажем, какой-нибудь немец будет сочувственно относиться к русским и фрондировать собственному командованию. Или наоборот — вполне себе отечественный коллаборационист побежит к вермахтовским офицерам менять родину на усиленный паек.

Особенность в том, что мы так долго смотрели такие фильмы, что даже и не представляем, что Вторую мировую можно снимать как-то иначе. Хотя, на самом деле, вполне даже можно.

Вот, например, американский фильм «Ярость» — о танковом экипаже, сражающемся в Европе где-то на закате войны. Чистая грязь — на сапогах, мундирах, в быту и нравах. Вот американский солдат отбирает у мирных немцев продукты для своего взвода. А вот чумазый танкист утаскивает немецкую вдову в подсобку для утех. А вот опытный командир заставляет новобранца собственноручно застрелить немецкого пленного — чтобы заставить юнца избавиться от иллюзий, что войну можно пройти незапятнанным.

В российской кинотрадиции представить себе такое кино невозможно. Лубок по образцу «Перл-Харбора» возможен — и регулярно выходит в прокат. Но киноязык, показывающий войну через оскотинивание людей, возможен разве что для лент об Афганистане или Чечне. Потому что история главной войны ХХ века для российского обывателя лежит не в плоскости исторического знания, а в логике религиозного культа. Даже Вторую мировую аккуратно дистиллировали до Великой Отечественной, чтобы выкинуть из нее все непритязательные моменты, наподобие раздела Польши. Это самая настоящая гражданская религия — со своим пантеоном святых, великомучеников, апостолов и канонической трактовкой событий. Любое отступление от канона считается ересью и карается инквизицией.

Проблема только в том, что время неумолимо. Любая война умирает тогда, когда похоронен последний солдат. И после этого память о войне можно поддерживать разве что на аппарате искусственного дыхания, да и тогда жизнеспособность мифа будет весьма условной.

А все потому, что одно из главных качеств человеческой памяти — это умение забывать. Воспоминанию нельзя продлить жизнь искусственно — равно как не удастся и вычеркнуть что-то из памяти раньше времени. Но чем дальше уходит от нас историческая эпоха — тем быстрее ее памятники перекочевывают в разряд архитектурных деталей, теряя свою безусловную сакральность. Потому что прошлое живо ровно до тех пор, пока живы его современники.

КонтекстДень победы над памятьюУНИАН09.05.2017Зачем Кремлю День ПобедыThe Washington Post09.05.2017Шуман против СталинаLatvijas Vestnesis10.05.2016День Победы — день одиночества РоссииСанкэй симбун18.05.2015Например, для поколения прабабушек и прадедушек Гражданская война носила сакральное звучание — на чьей бы стороне в той схватке ни были их симпатии. А сегодня она превратилась в синоним братоубийственной бойни, потеряв ореол битвы света с тьмой. Потому что ушло поколение, и разговор об эпохе ведется без опаски задеть чьи-то чувства.

Это не значит, что Вторая мировая повторит этот путь автоматически — хотя бы потому, что для абсолютного большинства в той войне остается четкое понимание «своих» и «чужих». Но и ее наследие обречено со временем трансформироваться из безусловного подвига старшего поколения в обезличено-условный героизм эпохи.

Личностное переживание постепенно будет уступать место официальной тризне и коллективным молебнам. Вырастет поколение, которому дедушки не будут по праздникам показывать кителя с наградами. И даже парад на 9 мая будет восприниматься как главный смотр войск и техники, а не как цитата исторических событий середины прошлого века.

И рано или поздно будет меняться язык обсуждения и стилистика дискуссии. Да, госзаказ и формируемая им идеология будут доминировать — по мере сохранения соответствующей статьи расходов в бюджете — но ростки нового осмысления будут прорастать. И в какой-то момент мы обнаружим, что язык описания военного быта может стать созвучным все той же голливудской «Ярости» о судьбе американского танкового экипажа. В которой эпос будет делить место с грязью быта. И баланс одного и другого в уравнении будет тоже меняться.

И все те темы, появление которых сегодня в крымском общественном дискурсе даже невозможно представить, начнут оконтуриваться. События между сентябрем 39-го и июнем 41-го — осмысливаться. Повседневная ткань военного быта — проговариваться. Белые пятна в истории Второй мировой — проявляться. Фигуры умолчания обречены уходить в прошлое, и остановить этот процесс с каждым годом будет все сложнее — просто потому, что попытка обыграть время обречена на поражение.

Потому что настоящее еще можно попытаться выстроить на прошлом. Но на прошлом нельзя выстроить будущее. Особенно, если это прошлое выхолощено и не подвергается рефлексиям.

 

Источник


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

© 2017 Первая Полоса
Дизайн и поддержка: GoodwinPress.ru